Валерий Попов. Писатель и его герой. - Сергей Довлатов: творчество, личность, 
судьба / Сост. А. Ю. Арьев. - СПб.: "Звезда", 1999.

ВАЛЕРИЙ ПОПОВ

ПИСАТЕЛЬ И ЕГО ГЕРОЙ

Помню, однажды Довлатов сказал: «Труднее всего мне дается легкомыслие». Да, понимаю я теперь, Довлатов всю жизнь тщательно строил себя, двигаясь к цели, которую с самого начала видел лишь он и никто другой. Внешняя его расхристанность, уступчивость, мягкость внушили многим из его окружения иллюзию случайности, непредсказуемости довлатовской судьбы — хотя она, как я понимаю теперь, была с самого начала тщательно просчитана и все расчеты доведены до конца. Любой состоявшийся писатель строит себя последовательно и упорно — иногда явно, иногда, как Довлатов, тайно, скрываясь за маской непредсказуемого и неуклюжего оболтуса. Образ обаятельного шалопая, двигающегося по жизни вольно и раскованно, но всегда в сторону опасности, — блестяще придуманный и блестяще исполненный замысел автора, носящего те же имя и фамилию, что и его герой. Известно, что Довлатов «ради красного словца» не жалел свою свиту, подводя каждого к «проколу» и блистательно потом описывая. Безжалостен он был даже и к своему брату, замечательно изображая его жизнь, состоящую из очаровательных нелепостей и опасных завихрений, — все другое, что могло как-то стабилизировать жизнь героя, привести к благополучию и норме, не интересовало писателя. Его герои должны были идти — и шли, послушные его воле, — к своей гибели. Другие, более благополучные сюжеты были далеко не так эффектны, судьба и характеры героев в них не разворачивались так стремительно и ясно, как при катастрофах, поэтому благополучных героев и сюжетов у Довлатова нет. Не менее беспощадно, чем со всеми прочими, обращался он и с главными своим героем, носящим имя Сергей Довлатов.
Конечно же, у столь непутевого героя должен быть весьма «путевый» автор — иначе они погибли бы вместе в самом начале совместного существования, как погибли постепенно все довлатовские герои, для которых происшествия довлатовских рассказов были непосредственно жизнью, а не литературным материалом. Некоторая дистанцированность автора от героя долгое время спасала Довлатова. Конечно же, автор все продумывал за своего героя и вел его так, чтобы тот все время находился «у черты», но не погиб бы сразу.
Для того чтобы «пасти» столь рискового субъекта, автору приходилось быть собранным вдвойне. Это при уравновешенном и благополучном герое автор мог бы расслабиться и загулять сам, но тут все происходило наоборот: автор все время должен быть начеку и время от времени вынужден был предпринимать жесткие меры, его герою никак не свойственные.
Думаю, что уход в армию (событие, может, и недобровольное, но абсолютно точное и даже необходимое) был первым гениальным авторским ходом, первым необходимым «насилием» автора по отношению к герою — и к себе. Не уйди писатель Довлатов в армию — он мог бы «размазаться», потерять ориентировку и, утратив ощущение разницы между писателем и героем, на самом деле превратиться в своего трогательного, но жалкого героя. Однако писатель Довлатов присматривал за собой жестко и четко. Он (впервые, может быть, сознательно) отделил себя не только от непутевых своих героев, но и от жалкой литературной судьбы, которая могла бы его ждать, если бы он вовремя не дернулся, не выскочил, а продолжал бы тонуть в прежнем уютном болоте.
Лишь постепенно, с большим опозданием, понял я на примере Довлатова, как последовательно, скрупулезно, тайно и упрямо должен писатель выстраивать себя.
Первое «блюдение себя» Довлатовым ощутил я в его письмах отцу из армии, где он презрительно упоминает о литературных мальчиках «из хороших семей». Близость или слияние с такими коллегами были даже опаснее для Довлатова, чем излишняя близость с его пьяными, непутевыми героями. Литературные мальчики «из хороших семей» гибли (в литературном отношении) быстрей, чем герои Довлатова. Причем гибли «литературные мальчики» (в отличие от довлатовских героев) скучно и неинтересно, не от излишней жизненной силы, как довлатовские персонажи, а, наоборот, от пустоты жизни и немощи. Вовремя «отпрыгнуть» от них — это мог высчитать и вовремя выполнить только Довлатов, — поэтому он и «упрыгал» так далеко. Вторым прыжком его был прыжок за океан — тоже просчитанный гениально, хотя, может быть, бессознательно-интуитивно. Думаю, что все ужасы советской власти, которыми к тому времени Довлатов себя умело окружил, сыграли у хитроумного Довлатова лишь роль трамплина для необходимого ему прыжка. Истинной же причиной этого прыжка (может быть, тогда и не осознанной Довлатовым до конца) была необходимость оторвать от себя прежнее, уже изжитое им состояние, порвать прежние, уже сгнившие нити прежних связей и дружб, все больше тянущих писателя Довлатова в то болото, где перманентно погибал его несчастный герой.
Лишь оказавшись наконец от своего несчастного героя за несколько десятков тысяч миль, писатель Довлатов смог нормально и плодотворно работать. И результаты не замедлили сказаться. Настоящим писателем Довлатов стал, несомненно, только в Америке. Помню потрясение от его книг, пришедших в Ленинград из Нью-Йорка... Вот это да! Такого от писателя Довлатова, которого многие, в том числе и я, путали долгое время с бестолковым его героем, почти никто не ожидал.
Вот оно, оказывается, как надо делать-то! — постепенно доходило до всех нас. Но сделать так же, как Довлатов, поступить так же решительно и жестко, как Довлатов, — то есть бросить своего героя, чтобы спасти его для литературы, — мог только он. Маршрут его оказался «круче», поэтому и поднялся он выше. На этих фото зрелые мамочки показывают волосатую письку
Потом еще не раз Довлатову приходилось отматывать от себя те липкие водоросли, которыми опутывал его вечно тонущий герой, появившийся как черт из табакерки и в Нью-Йорке тоже. Несомненно, он был самым лучшим из всего, что изобрел писатель Довлатов, и отказываться от него и переходить на «американский материал», как советовали ему некоторые доброхоты, было бы глупо. Влипание довлатовского героя то в эмигрантскую политику, гораздо более косную и нелепую, чем даже советская, то в провинциальную нью-йоркскую жизнь, гораздо более жалкую, чем ленинградская, — это новый этап, новый том похождений обаятельного довлатовского героя.
Сам же писатель Довлатов, вынужденный непрерывно и напряженно присматривать за Довлатовым-героем и за Довлатовым-писателем, сумел оторвать от себя и новые путы и написать обо всем, что сбивало его с назначенного пути, по-довлатовски блистательно и презрительно.
Думаю, что этот «отрыв» был для Довлатова особенно трудным и болезненным. Думаю, что, уезжая из отвратительного Ленинграда, он надеялся наконец-то оказаться в раю, где уже никто не будет более его мучить. Но к несчастью — и к счастью, — это оказалось не так. Болото оказалось ничуть не менее отвратительным и липким, и тяжелый, мучительный труд по вытягиванию себя за волосы (чтобы потом написать об этом) продолжался и здесь.
Хотя сил уже было меньше, первые блистательные прыжки нелегко давались и сказались теперь, ведь отрывать прежнее каждый раз приходилось с куском души. Думаю, что в Нью-Йорке все чаще у Довлатова не хватало сил на то, чтобы отделить себя от своего страдающего героя, хотя это «отделение» он осознал и осуществил именно здесь. Но здесь же это и кончилось. Наверное, уставший в России Довлатов все-таки надеялся на американскую гармонию — и то, что здесь пришлось ничуть не легче, а временами тяжелее, доконало его.
Мне рассказывали о его «стонах», когда сюжеты рассказов приходилось «продавать по дешевке» на радио. В России же хоть никто его не печатал, но зато никто и не торопил. Американская удача потребовала от него отдать ей последние свои силы. Руки автора, которыми он как-то еще отстранял от себя своего героя, постепенно слабели. И вот произошла эта роковая, неизбежная встреча. Настоящий писатель и поэт всегда погибает смертью своего героя — иначе он просто дезертир. О неизбежности этой гибели замечательно сказал Скотт Фитцджеральд — их судьбы с Довлатовым несколько схожи. Не могу сейчас отыскать эту цитату или вспомнить ее в точности, но суть ее такова: как же так вышло, горюет Фитцджеральд, что я стал с грустью относиться к своей грусти, с болью — к своей боли и трагически — к своим трагедиям? Ведь писатель в этот момент погибает, умирает смертью обычного смертного! Но это слияние, увы, неизбежно.
 


OCR 05.10.2000
Сергей Довлатов: творчество, личность, судьба (итоги Первой международной конференции "Довлатовские чтения") / Сост. А. Ю. Арьев. - СПб.: "Звезда", 1999.

↑ вверХ

На главную →