На главную страницу
  Письма к Юлии Губаревой. - "ОГОНЕК", № 22, 2 июня 1997

ПИСЬМА К ЮЛИИ ГУБАРЕВОЙ

Публикуя частные письма Сергея Довлатова, мы не стремимся привлечь внимание читателя к каким-то пикантным моментам его биографии.
Довлатов — пожалуй, единственный сегодня современный писатель, прочно возведенный самими читателями в ранг классика. А про классика интересно знать все.

С Сергеем Довлатовым я познакомилась в 1970 году, выйдя замуж за его давнего приятеля Александра Васильевича Губарева (1941 — 1983), с конца шестидесятых работавшего в Русском музее. Сергей Довлатов много писал нам в Ленинград из Таллина, где он жил в 1972 — 1975 годах. Переписка возобновилась, когда он около десяти лет жил в Нью-Йорке.
Юлия ГУБАРЕВА

17 февраля (1988)

Довлатов

Милая Юля! Спасибо за все — письмецо твое от 27 января получил. Посылая это самое, я надеялся, что ты вычтешь из Бори и Валерия то, что эти молодцы тебе должны. И надеюсь, так и получилось.

В скором времени ты получишь еще один пакетик от меня: раздели содержимое на троих — ты, Валерий и Боря (...)

У нас все более или менее по-старому. Катя живет отдельно, в центре города, и работает менеджером в рок-группе. Раза два эти металлисты к нам захаживали, джинсы они носят так, что ровно половина жопы торчит наружу, а если кто-то из них еще и наклоняется, то анус виден полностью. Впрочем, Лена, видимо, права, когда говорит: Катя занимается тем, чем хочет, банков не грабит, наркотиков не употребляет и денег у тебя не выпрашивает, так чего же тебе от нее еще надо?..

Коля — вздорный, капризный, говорит по-русски и по-английски, но читать ни на каком языке не хочет, все его любят и балуют, морда славная, и еще он большой силач, недавно поломал дверной замок в квартире нашего приятеля.

Мама и Донат, слава Богу, живы, чувствуют себя то лучше, то похуже, но ничего страшного мы в обозримом будущем не ожидаем. У матери все те же проблемы, что и 10 лет назад, — головокружения, бессонница, но сердце, кажется, здоровое. Любая медицинская помощь ей обеспечена.

Я — больной и ворчливый старик, не курю, стараюсь не пить, лечу свой цирроз травяными чаями.

Лена, как известно, не меняется — работает дома, ревнует мужа (иногда не без оснований), обожает детей и, в отличие от меня, ни с кем не портит отношений.

В Нью-Йорке из литературных знакомых проживают — Иосиф (Бродский. — Ю.Г.), некий Аркадий Львов, Володя Соловьев (наш сосед), музыковед Соломон Волков (автор мемуаров Шостаковича) и, пожалуй, все. Аксеновы в Вашингтоне, недавно мы к ним ездили, с Алешковским и Лосевым я поругался.

Наконец-то более или менее уверенно стал водить машину, у нас «Шевроле» 1983 года, не развалина, но довольно-таки потрепанный драндулет.

Мои дела идут то так, то этак, но, в общем, все развивается по восходящей, хоть и медленно. По-русски вышло 11 книг, по-английски — 4, на днях подпишу контракт на три штуки вперед с издательством «Вайденфелд», так что года два можно не беспокоиться, и даже какие-то деньги это принесет. В общем, все нормально, никаких сенсаций на уровне Бродского или хотя бы Милана Кундеры я не произвел, но рецензий уйма и по большей части — хорошие, вот сегодня утром я получил лондонский «Таймс» со статьей о себе под заглавием «Офхэгд юниверсалс», что в приблизительном переводе означает — «Походя — о вечных ценностях», и там сказано, что мои книжки («Иностранка» и «Представление») — «комик мастерписиз» — звучит гнусно, но это значит — шедевры комизма. Все, бахвальству конец.

Все советские журналы мне здесь доступны, Виталий Коротич — не московский человек, как ты пишешь, и не журналист, а киевский поэт, украинский Евтушенко, как его раньше называли, он, говорят, большой пройдоха, но сейчас делает нужное дело, за что ему честь и хвала.

Ничего ему Бродский, конечно же, не пошлет, это и звучит-то нелепо, за Иосифом сейчас охотится вся мировая пресса, дюжина людей с камерами вечно торчит около его дома, он получает за часовую лекцию 8000 долларов. Так что, пусть уж сам Коротич проявляет инициативу, что он и делает, кстати сказать.

Иосиф совершенно болен, доступен (во всяком случае, для бывших ленинградцев), очень много сделал для меня, и я ему по гроб жизни благодарен, хотя видимся мы раз в 3 — 4 месяца.

Из советских писателей видел Соснору, ужасно жалкого, больного, но остроумного и смекалистого. Мы были с ним в русском ресторане у Вили Токарева (говорят, он большая знаменитость в Союзе), и Виля сказал:

— А дружок-то твой — глухой, слепой, но самый большой шашлык в меню запросто нашел!..

Еще общался с Татьяной Толстой, шумной и безапелляционной дамой, и Ильей Штемлером, вполне нормальным и добродушным романистом.

Книгу Лурье о Писареве я прочитал, она замечательная, и ничего другого мы от него не ожидали, хотя его лирические статейки были еще лучше. Лурье — чуть ли не единственный автор (плюс, может быть, Ерофеев, чей русский язык меня не раздражает).

Ну, что-то я заболтался.

Обнимаю тебя, Юленька, привет Дане и всем общим знакомым.

Твой.


12 мая (1988)

Милая Юля, прости, что долго не отвечал — и занят был, и ездил много, и пьянствовал, увы. Сейчас здоров.

У меня вышла очередная книжка по-английски. Рецензии пока хорошие. Личико мое опухшее попало даже на обложку самого авторитетного на Западе лит. органа — «Бук ревью». Рядом, черт бы ее побрал, Таня Толстая. Не дают ваши мне одному, в одиночестве, насладиться триумфом. Таню, я уверен, принимают здесь за вдову Льва Толстого. (...)

Дом наш, о котором я тебе писал, совершенно истощил нас экономически. Кончится этот ужас в октябре 90-го года.

Приеду я, может быть, гораздо раньше, чем предполагал. Одна деятельница предлагает мне выступать с чтениями в Москве и в Ленинграде. Лена меня одного не отпустит в здравом ужасе перед запоем. Вот и повидаемся.

Мама собирает тебе посылочку. Во всяком случае, я вчера купил по ее указанию комплект трусов для Данилы и цветные карандаши какого-то странного воскового происхождения.

Мы с утра до ночи работаем. Назревает серьезная проблема: у Лены два наборных компьютера, один без конца выходит из строя, а другой устарел, хотя куплен, зараза, года три всего назад. Так что, придется обновлять техническую базу. Расходы, расходы...

Коля — милый, ленивый, непослушный, дико избалованный, любит стричься, и вообще — интересуется своей внешностью.

Мать дряхлеет, ходит с палочкой, но ничем серьезным — тьфу, тьфу, тьфу — не больна.

Катя работает в какой-то радиофирме, которая рекламирует новые пластинки. Тоже очень ленивая, но амбициозная. В ресторане 15 минут выбирает себе блюдо, а потом 15 минут объясняет официанту, что надо в него добавить и что убавить. Ходит она в джинсах с дырками, но держится горделиво.

Значит, ты теперь одинокая женщина? Я взволнован.

Найди себе еврея с хорошей объективной профессией и отправляйся в путешествие. Ты бы не пропала. Открыла бы муз. школу для дошкольников. И вообще ты энергичная.

Подумай.

Обнимаю.


26 июля (1988)

Милая Юля, во-первых — обнимаю тебя. Далее — прими по поводу твоего письмеца довольно беглые и беспорядочные ремарки. А именно — Костя Азадовский весьма ученый человек, прямой и симпатичный, во всяком случае — был таким. При случае — огромный ему привет и всяческие нежности. Его тут ждали, и было приготовлено место чуть ли не в Ницце, но он выбрал какое-то иное бремя. Если увидишь его, то передай, что тут имеется некая Ляля, она же Люба Маковская, она же Федорова, у которой при слове «Азадовский» начинают фосфоресцировать немолодые темные глаза.

У. я видел в нашем городе-спруте, он произвел на меня гнусное впечатление (...)

Я не пью, не курю, не ем, все это мне категорически запрещено, только читать еще разрешается, но это, как говорит один мой знакомый, — пока зрение хорошее. Про курение же другой мой знакомый, И. Бродский, сказал: «Если не курить утром после кофе, тогда и просыпаться не стоит...»

Костя Симун не звонил.

Мы заняты покупкой дома, чтобы на старости лет отъехать от Нью-Йорка миль на сто. Предложений масса, но и препятствий хватает, и свести их нетрудно к общему знаменателю: у нас мало денег. Но пока что мы продолжаем с хамским видом осматривать виллу за виллой. Ждем какой-то невероятной удачи.

Я раза два в год бываю неподалеку от вас — этой весной был в Португалии, в Ирландии, в Мюнхене, где после восьми часов почти невозможно купить бутылку водки. Но я купил.

Посылаю тебе копию рисунка Бродского, запечатлевшего нашего Серю на одной лит. конференции. Также — взгляни на копию пригласительной открытки от президента Суареша. А теперь скажи — ты меня уважаешь?

Что еще? Мама и Коля на даче, с туповатой нянькой и ее кретином-мужем, бывшим, между прочим, акробатом. Мы с Леной циркулируем между дачей и Нью-Йорком. Такса Яша путешествует с нами. Как я тебе, видимо, уже сообщал, эрекция у него — 24 часа в сутки. Про себя этого сказать не могу. И вообще, я ушел из Большого Секса.

Катя полюбила итальянского бас-гитариста, который в свободное от своей додекакофонии время, к счастью, где-то работает. Зовут его Тони Боно, и слово «Моцарт» он впервые услышал от меня. Они где-то пропадают. Надо отдать Кате должное — денег не просит, но и уважения — ноль. Один лишь раз она приподняла брови, когда узнала, что меня напечатали в телевизионной программе. Это соответствовало ее представлениям о Большой Культуре.

Лена не меняется, в том числе — и не стареет. Половина наших соседей уверена, что Коля — мой внук, а Лена — дочь. Я самый старый в семье после Норика.

Все, что происходит у вас, меня живо интересует, по самому, как говорится, большому счету, но преимуществ стороннего наблюдателя я не ощущаю, конечно.

Все как-то странно запуталось. Десять лет жизни в этих краях как-то незаметно нас изменили. Существенно и то, что у меня двое американских детей. Коля сплошь переводит с английского: «Папа на телефоне для Майкла».

Недавно, когда у нас сидели гости и Коле надоело, что на него никто не обращает внимания, он выждал паузу и внятно сказал: «Папа, никогда не говори слово «хуй», это очень плохое слово». Дольше всех смеялась бабка.

Донат стремительно обходит по утрам все окрестные продуктовые магазины, и всякий раз, когда мы с Леной приглашаем его в какой-нибудь ресторан, он, поев, говорит одну и ту же фразу: «Впервые я в этой засранной Америке вкусно поел».

Юля, главное — не подумай, что я веселый и тем более счастливый человек. О, нет.

Всех обнимаю, помню и люблю, даже Лену Шварц.

Ваш.


26 сентября (1988)

Милая Юля, спасибо за письмо, телеграмму своевременно получил и был тронут, тем более что сам ничьих дней рождения не помню, кроме Катиного и Колиного, да и то лишь потому, что Коля родился в один день с Гитлером, а Катя — с Пушкиным.

Все лето мы с Леной занимались покупкой дома в ста милях от Нью-Йорка, это было необходимо, чтобы закрепить и сохранить деньги, свалившиеся мне на голову из одного беспечного издательства. Хранить деньги в банке мы не можем (долго объяснять — почему), а дом, даже самый паршивый, — это нечто такое, что дорожает + земля — единственный товар, которого не становится больше даже в Америке, короче, мы вынуждены были сделать это, на всех этапах нас обманывали, и в результате мы все же купили акр земли с домишкой на фантастических по кабальности условиях: 16 тысяч сразу (семь с половиной из которых мы назанимали) и остальные 34 тысячи в течение двух лет. Иными словами, едва перебравшись из категории «вопиющая нищета» в категорию «опрятная бедность», мы купили дом (портрет которого прилагаю) и теперь два года вынуждены провести в строжайшей экономии. Я — единственный в семье понимаю, насколько авантюрно все это предприятие, но выхода не было: в Америке деньги, не закрепленные каким-нибудь страховым, банковским или частнособственническим коэффициентом, тают стремительно. В общем, нам предстоят два тяжких года, зато этот блядский дом, если все будет в порядке, на 30 — 40 процентов решает проблему нашей старости. Прости за столь обстоятельную и малоинтересную информацию.

По Нью-Йорку бродят в неисчислимом количества советские граждане, причем это выглядит так естественно, что я уже несколько раз слышал восклицания: «Где же Гордин? Где же Валерий Попов?», как будто Бродвей — самое подходящее место для них. Здесь Женя Рейн, дня за три до него прилетел Толя Найман, 1 октября прилетает Кушнер, из Калифорнии на похороны Генки Шмакова явилась Ася Пекуровская, Бродский по тому же грустному поводу (Шмаков умер от СПИДа) вернулся из Лондона, в общем — сошлась вся улица Рубинштейна. 29-го, в четверг, у Рейна с Иосифом совместный вечер, а обо мне в программе сказано: «Участвует Довлатов» — буду держать микрофон или воду менять в графине.

Ты пишешь, чтобы я прислал свои книжки, и какие-то экземпляры двух или даже трех последних (всего их — одиннадцать, правда, все тоненькие) у меня есть, но я не уверен, что перестройка зашла так далеко, что эмигрантские книжки можно посылать на общих основаниях. Во всяком случае, Лева Аннинский в Лиссабоне отказался взять мою книжку, короче — я всучу для тебя парочку с кем-то из ленинградцев (извини за стиль — «всучу с кем-то»), может быть, с Кушнером. В свое время я давал что-то Гранту Матевосяну для передачи Тамаре. Соснора тоже кое-что брал с собой. Однако не уверен, что все это достигло цели. Ты не так уж много потеряла.

Довлатов с дочерью Катей

В течение месяца у меня выйдут по-русски две штуки, затем, ближе к весне — одна по-английски, на которую мы возлагаем некоторые денежные упования, а дальше — видно будет. Вообще-то мой литературоцентризм изрядно поколеблен рождением младшего ребенка, и теперь я больше отец, чем подающий надежды литературный изгнанник. Кстати, у Аксенова на стене висит что-то вроде стенгазеты, и там под фотографией голого Никеши сказано: «Русский писатель в изгнании».

Твой знакомый Валерий Хайченко действительно звонил, попросил о какой-то мизерной услуге и через два дня умер, что мы восприняли как экстраординарную форму деликатности.

Скульптор Константин тоже звонил, и по тому, что я мог понять из телефонного разговора, его насущные профессиональные дела не так уж плохи. Во всяком случае, его пытаются надуть с каким-то контрактом, а это значит, что он для кого-то представляет интерес, это уже нечто. Мой агент любит повторять: «Чтобы грабить тебя, я должен сначала сделать тебя богатым». Но, увы, до этого сейчас так же далеко, как в 1965 году.

Сане Лурье огромный привет. Уверен, что к низости, учиненной в отношении меня редакцией «Невы», он ни малейшего касательства не имеет.

Через минуту по телевидению начинаются дебаты между Дукакисом и Бушем — надо смотреть. Дукакис — это наш, скажем, Микоян, а Буш — что-то близкое, скажем, к Молотову.

Обнимаю тебя. Даниле скажи, чтобы прочел письма Ван Гога — это лучшая в мире книга об искусстве.

Твой.


26 июня (1989)

Милая Юля! Получил твое письмо, спасибо. Мы в суете, поскольку Никешка кончает занятия 28-го, а уже на следующий день можно перебираться на дачу. Пробудем мы там до конца сентября, с моими наездами в Нью-Йорк на заработки.

Ты спрашиваешь, когда мы «планируем свой приезд на чтения». Во-первых, что еще за чтения? Во-вторых, семья у нас громоздкая и не очень подвижная: мама (81 г.), Коля (7), собака, рыбы, черепахи, попугаи и т. д. Так что, ездить более или менее свободно могу лишь я один, но мои поездки чреваты запоями, и уж, тем более, они чреваты ими в моей родной стране. Короче, пока воздерживаемся. Да и за дом надо выплатить до 1 октября 90-го года — 23 тысячи долларов. Из них, между прочим, есть в наличии — две.

Через нас проехало множество советских гостей, общение с которыми стало заметным фактором нашей жизни. Если учесть к тому же, что мне на стол ежедневно кладут вырезки из 65 советских изданий, то представления о вашей жизни у нас, в общем-то, есть. Дай Бог, чтобы из всего этого получилось нечто человеческое, как я уже излагал по тому же «Пятому колесу». (Ю. Мориц прислала нам кассету с записью моего, так сказать, выступления. Если ты его видела, то учти, что снимали меня больного аллергией, а потом я выздоровел и злодейски похорошел.)

Последняя американская книжка моя продается, как и предыдущие, плохо, хотя рецензии отличные. Так здесь бывает.

В Нью-Йорке страшная тропическая жара, от которой не спасают никакие кондиционеры (у нас их — три), а в горах прохладно, и мы там будем отдыхать, готовясь к приезду Уфлянда, Герасимова, Еремина, Арьева и т. д. Уфлянда и Арьева мы готовы и рады взять к себе, а остальные пусть живут у Шарымовой, тем более что все они — ее бывшие мужья. Едут все они на одну из бесчисленных ахматовских конференций. Сколько можно?!

Донат отпраздновал свое 80-летие. Мы подарили ему подписку на «Огонек», «Литературную газету» + копченого угря весом 1,5 кг.

Мама прихварывает, дряхлеет, но ничего трагического не происходит и в ближайшие годы, тьфу, тьфу, тьфу, не предвидится.

Катя звонит нам редко, она много работает и еще больше развлекается.

Никешу недавно снимало русское телевидение (у нас тут есть эмигрантское телевидение, почти такое же самодеятельное, как ваше «Пятое колесо»), так вот, они его спросили, среди прочего:

— Кем ты хочешь быть?

— Писателем.

— На каком же языке ты будешь писать — на русском или английском?

Коля ответил:

— На обе языкех!

Вот так.

Бродский в Париже. Все наши американские друзья разъехались по всяческим побережьям. Пора и нам отчаливать.

Обнимаю тебя. Всем привет.


11 ноября (1989)

Рисунок

Милая Юля, здравствуй! Спасибо тебе за добрые слова в отношении «Филиала», хотя повесть эта сочинялась для одной здешней газеты и на лавры рассчитана не была. Тем более спасибо.

У меня за спиной дремлет на раскладушке А., заехавший в Нью-Йорк из Дартмута после ахматовского симпозиума. Вот человек, не изменившийся совершенно: те же голубые глазки, сдержанность и чувство собственного достоинства даже во сне. Он произвел здесь вполне хорошее впечатление и доклад прочитал вроде бы отличный (я не был), и даже деньги какие-то умудрился заработать, что при его лени следует считать не его, а моим гражданским подвигом. Симпатичное в нем и полное отсутствие интереса к ширпотребу. Когда мы с Леной углубляемся в торговые ряды на какой-нибудь барахолке, он достает из кармана маленький томик Бердяева и начинает читать.

Что касается Феди, то я прочитал в альманахе «Круг» его рассказ, в одном из персонажей которого, пошляке и большом засранце, с удовлетворением узнал себя.

В нашем городе-спруте полно советских гостей, иногда приходится дважды в день ездить из одного аэропорта в другой, и это утомительно настолько, что вчера Лена потеряла сознание, вернее, мягко села на пол. Сын Коля звонко крикнул мне: «Мама Лена в обморок упала», — и продолжал смотреть телевизор. А недавно Лена дала ему утром кашу, Николас помешал ее ложкой и говорит: «Это хунья». Лена спросила: «Что такое?» Он повторил: «Хунья». Выяснилось, что у папы этому слову научился. Писал я тебе, что его любимая игрушка — бабушкина вставная челюсть? Нашей бабке сделали неудачную челюсть, она ее забраковала и подарила Коле, и вот иногда я ночью вскрикиваю, обнаружив этот предмет у себя в постели.

Лена и мама тебе обязательно напишут, просто все измотаны, время от времени нездоровы, так что не сердись.

Настроение у меня неважное еще и потому, что мы безнадежно запутались в долгах из-за покупки дома + снизившихся заработков на радио (гласность) + уменьшившихся Лениных заказов (все та же гласность), в общем, советская демократизация разрушает местную прессу. «Наши» по-английски продались лучше, чем «Зона» и «Компромисс» вместе взятые, но все равно никаких потиражных (сверх аванса) я за книжку не получу. Ладно.

Сане Лурье сердечный привет. Надеюсь, он как видный литератор рано или поздно здесь объявится, и тогда я поведу его в какие-нибудь злачные места.

Всех общих знакомых обнимаю.

Твой.


Copyright © Ogonyok, 1997



↑ вверХ

На главную →